| Краткая биография Дагласа Хардинга |
| Интервью |
| Симпозиумы |
| Иерархия Небес и Земли |
|
ДВА ДНЯ Ж.С. Амбершель Мулла Насреддин, стоя на берегу реки, увидел собаку, которая пришла напиться воды. Собака увидела себя в воде и стала лаять. Она пролаяла все утро и полдня, пока у нее не пошла изо рта пена. Наконец, умирая от жажды, собака упала в реку – после чего утолила жажду, выбралась на берег, и, довольная, ушла. Насреддин сказал: «Так я понял, что всю свою жизнь я лаял на свое отражение» Так говорится в одном из моих любимых суффистских рассказов. И это был Даглас Хардинг, который сказал в отношении одной воображаемой проблемы, что целый день прошел в его огромном Едином Глазе, и он назвал этот день неудачным! Вот тогда так называемый «неудачный день» в тюрьме: 6 часов ровно – команда «Подъем!» взрывается у меня в голове. Громкоговоритель находится прямо за дверью моей камеры, и снова я просыпаюсь в кошмарную реальность. Почему они орут в микрофон? Разве они не знают, что у нас от этого болят уши?! У меня пятнадцать минут до завтрака. Спина болит. Я костерю металлические нары, тонкий листок под названием «матрас». Я бы лучше поспал на камне вместо подушки, но для безопасности камни в тюрьме исключены, нет ничего больше гальки. Что напоминает мне кое о чем еще, что я не видел последние двадцать лет – собачье дерьмо. Напяливаю на себя казенную рубашку, казенные брюки и башмаки. Я живу в ванной 12 на 7 футов ( 3.6 х 2.1 метра – прим. Перев.), так что до параши недалеко. Параша металлическая без сиденья и жутко холодная, но к счастью сейчас мне не надо на нее садиться, я делаю свое дело cтоя и беспокоюсь о том, что туалетная бумага заканчивается – нам выдают один рулон на неделю, что явно недостаточно. Я чищу то, что осталось от моих зубов. Не дай бог, разболится зуб. Приема у стоматолога приходится ждать до трех месяцев, и стоит это почти половину моей месячной зарплаты в 12 долларов, причем повторные лечения зуба обычно заканчиваются его удалением. Зовут жрать. Дверь камеры открывается, и я толкаюсь со всеми по дороге в столовую. У Фрэнки воняет изо рта. Мужчина должен по крайней мере умываться и чистить зубы – раз в неделю: все лучше, чем вообще никогда! Полицейский в Комендатуре снова играет в игры. Почему он всегда первой запускает другую группу? Почему наша группа каждый гребаный день последняя? Наконец-то! И вот мы идем, как стадо через проход, через вестибюль, на боковую дорожку по направлению к жрачной комнате. Через мгновение мы выстраиваемся в очередь снаружи от западной двери, нас больше ста человек. Несколько сотен внутри. Хорошо, что не идет дождь и и сегодня не холодно, а то бы был на две ступеньки ниже на лестнице нищеты, а я уже чувствую себя погано. Внутри очень шумно. Когда входишь в жрачную, кажется, что вошел в ад. Друг из Нью-Йорка сказал, что будто бы ешь на переполненной платформе метро, когда мимо без остановки пролетает поезд. Здесь всегда больше 300 мужиков, и все орут, чтобы их услышали. Теперь я понимаю, почему в старых тюрьмах вводили правило «Не разговаривать» во время кормежки. Хочется закричать: «Заткни хлебало!», но я не хочу, чтобы 300 бандюг испортили мне завтрак. Наконец, я подхожу к прорези раздачи и мне просовывают пластиковый поднос. В каше я вижу волос, ну и что, я все равно их не ем. Назад в камеру. Через полчаса по громкой связи слышу “Цепи сбросить”. Выражение осталось со старых времен, когда были цепи и все такое. В переводе это означает: “Осужденные – за работу”. И я иду работать, и поскольку я нанят обслуживать камеры, мне не нужно идти далеко. Я уборщик, моя работа - чистить конторы и ванные комнаты. Когда я прихожу, я вижу, что охранник Монро здесь; черт – я думал у него выходной. Он любит меня подкалывать. Он не открывает шкафы, и не открывает двери конторы для меня, поэтому я должен найти кого-то другого, кто это сделает. Он думает, это смешно. Я бы бросил эту чертову работу, но быть без работы - означает сидеть запертым в камере целый день, без доступа к спортзалу, двору или библиотеке. К черту это! Я вычищу их вонючий туалет и выберу из двух зол меньшее! Сейчас позднее утро, и я снова в своей камере. Наступает «Время счета» - час, когда всех запирают, чтобы пересчитать (и так пять раз в день). Воспользуюсь этим, чтобы поспать. К 11 часам утра я уже вымотался, как собака. Не столько от физического напряжения, сколько от умственного, из-за того дерьма, которым приходится заниматься. Если это не зеки, это персонал, а если это не персонал, то чистящие средства подходят к концу или старые машинки для натирки полов ломаются. Приходится лечь. Только бы прошла эта головная боль! Зовут жрать! Черт. Надо торопиться, или я не успею к двери! На обед фасоль с рисом и что-то похожее на тушенку – не стоит того, чтобы туда торопиться, но я должен есть. Ненавижу эту еду. Ненавижу всю еду, но я не могу позволить себе еженедельную добавку. Два пятьдесят за пакетик чипсов! Это недельная зарплата, хотя через раз это даже не чипсы, а труха! Обдираловка, и я точно знаю, что какой-то толстый политик с этого получает хороший откат. Боже, у меня несварение еще до того, как нас начали кормить. Что будет дальше? Иногда самая лучшая часть дня – после обеда, когда удается попасть во двор или спортзал для тренировки, или может быть посетить библиотеку, или даже повалять дурака в камере. Конечно, это звучит здорово, но почему так никогда не бывает? Я понимаю, что мы не управляем своими жизнями – нам указывают, что и как делать все. Но не могли бы нам дать один день для самих себя? Просто один день, когда все пойдет так, как должно было пойти? Я решил не идти во двор или в библиотеку, потому что когда мы идем туда мы должны пройти сначала в десятиминутный «Контрольный Интервал», а когда выходим во двор, то тогда там мы проводим там весь день. Поэтому я остался в камере в этот день, подумал: лучше почитаю книгу, а вот тут проклятая пожарная сигнализация, и надо выйти из каземата на дорожку, как придурок, пока другие придурки в униформе пьют кофе и делают вид, что случился пожар. Черт, если бы был по-настоящему пожар - мы бы все поджарились, как куры на гриле. В потолке есть дырка, через которую охранники могут сбросить баллоны со слезоточивым газом, если мы слишком разбушуемся. Говорят, что в случае ядерной войны, армия войдет и расстреляет нас всех в наших камерах – у себя в глазу бревна не заметят. Иногда меня это очень беспокоит. Сейчас почти что вечерний Счет, и я просрал целый день то с одним то с другим. Ты знаешь, что заставляет меня чувствовать себя обосранным? Когда я не выхожу во двор, я боюсь, что заболею и потеряю форму. Когда я выхожу во двор, я боюсь, что отстану в чтении или написании писем или в других вещах, которыми я должен заниматься. Меня достает и то, когда сосед за стеной стучит ручкой по столу, а поскольку стол металлический и крепится к обратной стороне моей стены, то звук такой, будто он стучит по моему столу. Телевизор включен очень громко, зеки-сантехники колошматят по трубам, а еще мои вещи вернулись из прачечной без одного носка. Ха! Я мог бы сейчас быть на пляже в Пуэрто Вайярта. У меня могли бы быть деньги, приличный дом, пенсия на поле для гольфа. Есть о чем сожалеть! Почему я так изгадил свою жизнь? Снова я в столовой – третья паршивая жратва за день. На этот раз зал еще больше забит, чем раньше, и мне негде сесть, поэтому я и еще несколько зеков шляются по проходам с подносами. Эта игра похожа на “Музыкальные стулья”. Идея ее в том, чтобы потянуть подольше, проходя мимо очередной «цели» (тех, кто заканчивает есть), и рвануть к его месту, когда он поднимется. Я видел больше драк в столовой, чем где-либо еще, поэтому я аккуратно подхожу к тому, кого я обгоняю в борьбе за место. Ну почему у меня уже несварение, когда я еще и не попробовал этой еды? Наступил вечер, и я снова на работе: в очередной раз все протираю и мою. Туалет сегодня необычно отвратный: один из офицеров, наверное, болен. И все же вечерние работы легкие по сравнению с утренними. Я уже чувствую усталость, накопившуюся за день. И все же всегда есть угроза некоторой непредвиденной беды: надсмотрщик может послать меня убирать другое здание или отделение, или я могу заболеть, или кто-нибудь из злых зеков-сокамерников может без причин наброситься на меня? Ничего нового, как обычно. Еще один счет в 9:30 вечера, и я отправлюсь на боковую. Интересно, отчего я так устал? По существу, это был неплохой день, если подумать. Я хочу сказать – никто меня не пырнул, и ничего не украл у меня, я не получил дисциплинарное взыскание за нарушение одного из миллиардов местных правил. И все же чувствую какое-то беспокойство, будто что-то пропало. И еще эта изжога… Нужно купить антацид - со следующей зарплаты. А вот еще один день: Побудка. Громкая связь ОРЕТ, как цимбалы, сразу размазывая всех по стенам. Появляются три стены камеры, рука, еще одна рука отбрасывает одеяло, я смотрю вниз и вижу ноги, колени, трусы, майку, и под этим - Ничего! Я широко-широко открыт, плаваю, а стены, руки, кровать, ноги и трусы и майка – все внутри меня! Ни хрена себе - пробужденьице! Сейчас я сижу, а теперь стою, десятки ощущений сразу: звуки боли, давления и так далее. Смотрю вниз, чтобы проверить - да, как обычно, я перевернут вверх тормашками! Одеваю штаны, рубашку, комната качается туда-сюда, а сейчас все скользит ко мне, дальний конец умывальника и параша становятся больше. Это так странно и удивительно – эта Перво-Лицесть. Я смотрю вниз и вижу, что я писаю вверх! Лицо в зеркале – не мое лицо. Чтобы доказать это, я вынимаю бритву, наблюдаю с расстояния в ярд, пока мужик постарше - тот что в зеркале – побреется. Здесь нет лица, только ощущения в этой звенящей пустоте. Как необычно! Мне не надо бриться! А теперь, чтобы доказать, что у меня нет зубов и нет рта, в котором они бы находились, я беру зубную щетку, выдавливаю на нее зубную пасту (без усилий – как эта рука делает это?), и вот запах мяты, и полный набор крутых ощущений. Примечательна эта чистка зубов. Зовут жрать. Дверь камеры открывается, и волшебным образом дверная коробка проходит вокруг меня и исчезает. Мужики разного роста торопятся вниз по проходу. Я, однако, остаюсь совершенно неподвижным, пока этот проход пробегает мимо меня, двери на одной стороне и поручни на другом, ускользая в забвение. Через мгновение я снаружи здания камер, и на дорожке. Воздух чист, и чувствуется запах соснового леса с гор. Дорожка проплывает мимо, и мои ноги движутся, чтобы остаться на ней, и странно: я замечаю, что когда я смотрю вниз, она появляется из ничего наверху моего поля зрения и исчезает в никуда внизу – кажется, что мои ноги поднимаются по этому вертикальному топчаку, и я не устаю! Столовая становится все больше и больше, и ко мне подходит длинная шеренга мужчин, выстроившихся от высоких к низким, все спинами ко мне. Человек поворачивается, начинает говорить со мной, и я вижу, что он говорит с пустым пространством здесь, смотря и разговаривая с никем: я вобрал в себя его лицо; я стал им; правда, я разговариваю с самим собой! Внутри столовой сцена одновременно дикая и веселая. Теперь у меня сотни лиц, сотни тел всех ростов и форм, и подлинный концерт из голосов, fortissimo. Нет чувства тяжести, нет печали, несмотря на порывы злости и разочарования. Появляется поднос, и через минуты – и место за столом. Еда выглядит нереальной, но когда эта рука поднимает ее на вилке и помещает в буквально ничто над моей рубашкой, вкус исчезает! Как это происходит, и почему я раньше не воспринимал это как само собой разумеющееся? На работе я замечаю (смотря назад), что я больше не Вижу, что я прикреплен к этому телу и эта работа и эти мысли, как делать это, и что должно быть сделано дальше, чтобы все было «хорошо». И все же за этим каскадом мышления от третьего лица, и попадания во внимание время от времени, Видение продолжается, не уменьшенное, как будто готовое подхватить меня, если я буду падать. Сомнения, которые появляются – во времена, когда я удивлен их храбрости и силе, их способности захватить меня и перенести в “мир”, будто они были отделены от Кто я есть. Я должен передать его им, они хорошо справляются со своей работой: на какое-то время, они могут заставить меня поверить в них. Но в то же самое время появляется прекрасный и совершенно натуральный механизм для признания, когда я посвящаю себя одной из этих мыслей. Она называется “чувством”, и когда появляется тревога, когда что-то начинает болеть, я знаю - мой будильник только что прозвонил, и я должен вернуться Домой – туда, Кто я действительно есть. Насколько же это просто! Однако, я иногда удивляюсь: Как получилось, что Бог засыпает и притворяется, что он не Бог? Время после обеда - и я во дворе. Отсюда открывается великолепный вид на горы к западу. Это не высокие волшебные горы, обычно ассоциирующиеся со Скалистыми горами. Фактически измеряя их большим и указательным пальцами, на расстоянии вытянутой руки - я вижу, что они всего в дюйм высотой, и даже меньше, если я измеряю их ближе к их Источнику. Облака различных форм проносятся мимо, и поскольку тюрьма находится под маршрутами коммерческих авиаперевозок, я неизменно вижу воздушные конденсационные следы маленьких реактивных самолетов, медленно пролетающих над моей головой. Видение из и как Первое Лицо Единственное Число Настоящее время, видение точно того, что дано, как оно есть- это настоящее видение – у меня нет в этом сомнений. Смотря Сюда, я вижу не-вещь, пробужденную и светящуюся. Но я также вижу, что из меня прут всякие вещи, что я и есть эта пустая и осознанная Способность для мира. Смотря вверх, я - облачное небо; глядя наружу в направлении горизонта, я становлюсь залесенными горами; смотря вниз, я надеваю эту безголовость странной формы с перевернутым вверх ногами телом. Действительно, это все мое тело. Я расправляю мои руки широко, для того, чтобы держать этот колоссальный Глаз, который вмещает в себя все. Это то Кто я есть: Не-вещь и Все, все это Здесь и бесконечно глубокая. Снова в камере: 4:30 происходит Счет, после которого в третий раз за день сегодня приезжает столовая, и я наводнен столами, телами, голосами и вкусами. Позднее за работой я чищу ванную комнату, выбрасываю мусор, и снова в моей камере мой сосед появляется с книгой в руке. Он читает “Курс Чудес”, и время от времени он громко цитирует параграф, которым я наслаждаюсь. Пока он читает, я замечаю, что его лицо Здесь, и его голос Здесь, и когда говорю с ним, мой голос тоже здесь присутствует – одно лицо и два голоса в этой удивительной Пустоте! Я – Бог обсуждающий Его Самого с Ним Самим! Прямо перед последним счетом и запиранием на ночь, я включаю телевизор и переключаю каналы, чтобы увидеть, что показывают в двухмерном телевизионном мире, который, если подумать, мало отличается от так называемого трехмерного «реального» мира, в котором, как утверждают другие люди, я живу. Что я вижу, что они говорят, я знаю лучше, чем я вижу – действительно вижу – что так называемый «реальный» мир живет во мне, точно так же, как и эта комедия положений на экране живет на экране телевизора. Я переключаю каналы - сцены меняются, но экран остается неизменным; весь мой день проходит, но Чистая Осознанность, которой я являюсь – остается неизменной. Это тот, Кто я есть. Ты говоришь, я человек в тюрьме, но это выглядит по-другому с моей перспективы, так как я вижу, что все как раз наоборот – тюрьма во мне! Действительно, как мне напоминают Даглас Хардинг и другие, полный день, каждый день, приходит и уходит в этом огромном Едином Глазе, и назвать его неудачным днем – все равно, что гавкать на свое изображение. ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ Какая
замечательная
статья Ж.С.
Амбершеля. Мы
все могли бы
написать подобные
версии, но он
особенно значим
в связи с его
обстоятельствами.
Это напоминает
мне о том, что
Уильям Джонстон
- первый ирландский
иезуит, который
написал о Дзене
и мистицизме,
написал в
Письмах: |
